Гостевая книга программы ИНК - оставьте отзыв о нашей работе с 1994 г.
Открытый Форум 'Социум Экономика Право'

Беллетристика как хобби: рассказы, новеллы ...

Stories fiction essays facts

Первые публикации рассказов и очерков Гены Чер в 2008 г. вызвали интерес и отклики, как партнеров Программы ИНК, так и читателей некоторых печатных изданий.
Вашему вниманию здесь предлагаются уже не отдельные рассказы, а большие фрагменты из почти авантюрного романа "Приключения Чанова. История одной беспокойной жизни".
Конечно, книга эта основана на жизненных впечатлениях, в ней много событий, и многого, чем автор парадных мемуаров не мог бы гордиться. А жизненный опыт автора -- не совсем обычен: 54 года в Советской России, 20 лет в США, побывал на берегу трёх океанов и на всех четырёх материках, 17 толстенных научных книг и поэма «Monica and Bill», несметное количество научных статей, испытал славу и позор, честь и бесчестье, голод-холод и сытое счастье, видел жизнь от дворцов до тюремных камер.
Но, самое главное - встречи с десятками интересных, удивительных людей!
Другие публикации этого автора в ИНК из готовящейся книги представлены в следующими выпусками.

Ходики на стене звякнули. Шура очнулась от дум, слёзы уже высохли: «Ба, уже пять часов!  Пора вставать.» Шура откинула цветное ватное одеяло и вскочила со своего матраса на низком  деревянном топчане. Потрясла за плечо Дуню, спавшую на краю высокой железной кровати: « Дуня, вставай, Христос воскрес!» Дуня мгновенно проснулась: «Воистину воскрес!» Все как по сигналу проснулись – началась дневная жизнь.          События дальше развивалтсь быстро и как-бы независимо от Шуры. Но Шура запомнила их на всю жизнь. Сначала все христосовались и целовались друг с другом. Потом разговелись. Дуня поставила на стол кулич, пасху, кутью, крашеные яйца, пироги с капустой и яйцами – всё было заготовлено ещё с вечера. Пришёл Пётр. Белая косоворотка, брюки-галифе, сапоги в гармошку, пробор, сделанный ещё вчера в парикмахерской в Ляхах – парень хоть-куда.  «Христос воскрес!», сказал он Шуре и поцеловал её в щёку. «Воистину воскрес!», ответила  Шура, зардевшись от волнения. Но она почему-то боялась его прикосновений и держалась подальше от Петра.           Вся деревня уже знала о свадьбе, о том что Иван закалывает борова и будет «пир на весь мир». Пошли многочисленные родственники и друзья. Все христосовались и поздравляли Шуру и Петра. Своим  Иван шептал на ухо, чтобы приходили вечером, когда всё будет готово. А тем, кого не приглашали, давали стакан самогонки и выпроваживали. Своих оказалось около 20 человек. Самогонка хранилась в стеклянных четвертях под кухонным столом. Самогонный аппарат был в подполе дяди Андрея, который гнал самогон из своего мёда, так как сахар был дорогой. Производство самогона было запрещено – поэтому для отвода глаз Иван к свадьбе закупил в сельмаге три бутылки водки и две бутылки красного вина для баб.        Иван пригласил также Семёна, которого все звали «начальник», хотя он никакой особой должности в колхозе не имел и был простым мужиком, а по родству Ивану был, вообще, седьмая вода на киселе. Однако все в деревне знали, что он служит в НКВД и периодически ходит на доклад к начальнику районного отдела НКВД в Ляхи. Власть его началась лет семь назад, когда образовался колхоз и Семён посадил в тюрьму несколько богатых мужиков, которые не хотели коллективизации. Каждую осень Иван благоразумно приписывал Семёну несколько трудодней и приговаривал: «Сём, хоть ты и не работал эти дни, но я их приписываю тебе, потому что ты – борец за советскую власть. Помни, что это – только тебе. Я не приписываю даже себе и своим близким родственникам.» Это помогало поддерживать хорошие отношения с советской властью.          Семён был контужен во время гражданской войны и мог психануть – поэтому все избегали споров и политических разговоров, когда он появлялся. Он всегда ходил с кобурой и имел грозный вид. Однажды его подпоили и раскрыли его кобуру. Она оказалась пустой. Потом узнали, что его жена запрятала наган, боясь, что Семён может застрелить кого-нибудь во время случайного психического припадка.           Когда народ рассосался, Шура одела цветной сатиновый сарафан и резиновые боты, а на голову  Дуня одела ей  фату, которую сама носила восемь лет назад во время свадьбы с Иваном – эту фату до неё носила ещё её мать. Павел Крошкин запряг колхозную лошадь в сани и повёз молодых в Ляхи расписываться в ЗАГСе .Взяли с собой Ваську Горкина в качестве свидетеля за Петра.         Снега и льда ещё было много, хотя солнышко уже припекало и на земляных пригорках уже появилась первая зелёная травка. Было прохладно – все одеты в простые овчинные полушубки, но уже без шапок. Миновали пруд с чаном – прямо перед пятистенкой Ивана и Павла – служившие для тушения пожаров в летнюю пору. Потом проехали мимо колхозного сельмага – прямоугольного лабаза из красного кирпича, где продавали керосин, водку, вино, рассыпную соль, кусковой сахар, табак, спички, а иногда ржаной хлеб и привозную селёдку. Затем повернули на дорогу, ведущую в Ляхи.        Прямо у поворота стоял пятистенный дом сельсовета. Перед домом – столб с рупором-радио, по которому передавали известия из Москвы и района. Одна комната сельсовета была отведена под правление колхоэа – в ней стояли три письменных стола: председателя Павла Крошкина, главбуха Ивана Горкина и его помощника Петра Чанова.  Другая комната сельсовета служила школой и библиотекой – в ней стоял учительский стол Шуры Горкиной, четыре парты, чёрная доска и шкаф с книгами и стопкой газеты «Районный Коммунар» за несколько лет.        «Хорошо, что сегодня – воскресенье и Розалия Ивановна не появится», подумала Шура, когда они проезжали школу. Инспектор РОНО Розалия Ивановна была начальником Шуры. Строгая, в очках – Шура её боялась. Она знала Шуру по её школе-семилетке в Дмитровых Горах, куда Шура ходила пешком из Крутой. Она-то и рекомендовала Шуру в эту школу, которая недавно открылась в Крутой по директиве райкома и инициативе Розалии Ивановны, которая была членом райкома. До того ближайшая школа была в Ляхах и мужики ленились возить туда своих детей, а постановление партии о всеобщем образовании надо было как-то выполнять. Неграмотных в деревне было много, но взрослые обычно не признавались и учиться не хотели.       «Зачем учиться – зрение портить!», приговаривал дед Лаврентий: «Все грамотные в очках будут ходить как Розалия.»  Ношение очков считалось в деревне серьёзным физическим недостатком, почти уродством.    Розалия частенько наведывалась, распрашивала Шуру и учеников, давала советы и указания, привозила буквари, «родную речь», арифметику. Шура учила сразу с первого по четвёртый класс – всего восемь учеников – четыре урока по 45 минут с перерывом 15 минут между уроками. Учеников первого и второго класса она обычно отпускала домой после второго урока. У Шуры выработались дисциплина и строгий учительский характер, которые сохранились у неё на всю жизнь. Раз в месяц Шура ходила в РОНО в Ляхи за зарплатой. Это был серьёзный приработок – на трудодни столько не заработаешь. «Шура – самостоятельная!», со всеми понимаемой гордостью говорил Иван.              Когда приехали в ЗАГС, оказалось, что перед ними в очереди – четыре пары. На пасху обычно все играли свадьбы – поэтому ЗАГС работал несмотря на воскресенье. ЗАГС  занимал одну комнату в мрачном одноэтажном здании НКВД с многими комнатами – перед окнами находился крошечный сквер  со статуями Ленина и Сталина.                Впрочем, ждали недолго. Процедура оказалась быстрой и простой. Усталая пожилая женщина записала в свидетельство о браке и в свою книгу  фамилию-имя-отчество жениха и невесты, а также двух свидетелей. Затем все расписались, жених и невеста обменялись большими латунными кольцами и женщина сказала стоявшим перед ней Шуре и Петру: «Поздравляю, желаю вам счастья в будущей жизни!» Васька толкнул Петра в бок: « Целуй невесту!» Шура вспомнила, как Пётр раньше лез к ней целоваться, но она не поддавалась. «Ну, теперь уж нельзя отказывать», подумала Шура и закрыла глаза. Затем она почувствовала крепкое объятие Петра и его подрагивающие губы – на своих губах. Ощущение было странным – Шура открыла глаза и увидела близко-близко серые глаза Петра.  «Как у волчонка», подумала она и неожиданно для себя потянулась к Петру и крепко обняла его. Поцелуй затянулся. «Ну, ладно, кончайте уж», засмеялся Павел.                  Все вышли на крыльцо ЗАГСа. У крыльца стояла чёрная эмка, которой не было, когда они заходили в ЗАГС. На весь район было всего две змки: одна – секретаря райкома, а другая – начальника НКВД.  А эта была откуда-то издалека. Перед эмкой стояли плотный скуластый старик лет пятидесяти в шубе и маленькая узкоглазая девочка в соболиной шапке. Пётр оторвал глаза от Шуры и взглянул на пару около эмки. «Ба, да это – никак  отец с женой!», закричал Пётр. Он вспомнил, что ещё 25 марта он послал пригласительное письмо отцу – по настоянию Ивана. Пётр не хотел, а потом подумал, что отец всё-равно не приедет и послал то письмо.               Василий Чанов, не спеша, подошёл к Петру и протянул руку: «Здравствуй, сын!» Пётр сжал руку крепко в ответ, но был сдержан в чувствах: «Здравствуй, отец!» Они не виделись шесть лет, с тех пор как Пётр покинул отчий дом.            Все перезнакомились, разговорились. Отец перенёс свой чемодан в сани и отпустил эмку. Рассказал, что ехали поездом по Казанке до Мурома, а потом взяли такси и остановились у ЗАГСа, в надежде встретить тут молодых. Отец протянул Петру настоящие часы с брелоком и цепочкой. Это был дорогой подарок – в деревне надо было работать год, чтобы его заработать. Пётр растрогался. Потом отец протянул Шуре белое колечко с камушком в подарок: «Это – серебро с бирюзой», сказал  Василий Чанов. Шура растерялась от такого дорогого подарка – золота и серебра в деревне не водилось. Счастливые и довольные все уселись в сани и отправились в Крутую. Отец рассказал, что он работает прорабом на большой стройке и получает хорошую зарплату. «Да, оно и видно!», как бы в подтверждение заметил Пётр.                   Шура всё не могла освоиться с Петром, который прижимал её к себе, держа за руку. Когда подъезжали к дому в Крутой, Шура сняла фату, выскочила из саней и побежала играть в лапту с ребятишками – за два дома. «Совсем ещё девчонка», заметил Василий Чанов и, обращаясь к Петру: «Красивая она у тебя!» «Первая красавица в Крутой», с гордостью сказал Пётр и спросил: «А что, у меня уже есть удмуртские братья и сёстры?» «Да, у тебя есть сестра.  Ей пять лет уже», ответил отец. Его маленькая  жена говорила по-русски плохо – она молча пряталась за широкую спину мужа.                 В доме Ивана Василий Чанов снял шубу и перезнакомился со всеми. Потом он стал раздавать подарки из своего чемодана: Ивану – отрез из бостона на костюм, Дуне – отрез из сатина на платье и Шуре – отрез из шёлка. Чрезвычайно дорогие подарки по деревенским понятиям – на каждый из них надо было работать в колхозе годами. Бостоновый костюм был только у Павла Крошкина и у дяди Андрея – на всю деревню. Одежду шили сами и часто перешивали из одежды умерших родственников. Все собрались и ахали – дивились на подарки. Дуня, вне себя от радости, тут же спрятала все отрезы в сундук. Потом Василий извинился, что он больше никому подарков не привёз: «Не знал, Пётр мне не написал о всех.» «Да, ты, видать, енерал -- богатый», вякнул дед Лаврентий. «У тебя, дед, все – генералы», недовольно сказал Иван. Он был растерян, так как не знал, чем отплатить за такие дорогие подарки. Потом нашёлся и пошутил, обращаясь к Василию: «Ну, это вроде как калым за невесту? Так что-ли?» Пётр подхватил: «Да, конечно! Отец платил калым удмуртам за свою жену!» Василий покраснел: «Вам не угодишь!» и , обращаясь к жене, сказал: «Пойдём отсюда.» Иван и Пётр спохватились, стали извиняться и упрашивали Василия остаться на свадьбу. Скоро инцидент был потушен и каждый занялся своим делом.

1945год

Приготовление к свадьбе было в полном разгаре. Иван и дядя Андрей занимались с боровом в заднем дворе, а Николай, 26 лет, и Фёдор, 24 лет -- старшие сыновья дяди Андрея – готовили стол. Они были уже женатыми и жили в своих домах. Оба отслужили уже в армии. Рассудительный Фёдор служил в танковых войсках и потому работал в колхозе трактористом  на единственном тракторе колхоэа. Богатырь Николай окончил лётную школу, но попал в аварию и был списан по инвалидности, но в деревне оклемался и вовсе поправился. Оба были мастеровые – в отца.              Андрей Лаврентьевич Горкин завёл семью и трёх сыновей ещё до войны. На фронте воевал в кавалерии генерала Брусилова и участвовал в его  походе на Австро-Венгрию, который окончился окружением вследствие предательства союзников. Андрей попал в плен и работал на  германского помещика в плену, а в 1921 году вернулся домой жив-здоров. Он был мастер на все руки: знал пчёл и садоводство, гнал самогонку, дул стекло, умел делать и обжигать кирпич, гончарничал, умел даже ковать железо и подковывал лошадей, умел обделывать кожу и тачать сапоги. Ну, а плотничать умели все. Он был совершенно незаменимым человеком в деревне. После войны он с женой Настей произвёл ещё двух детей: Ивана и Катю. Его двор был настояшей мастерской. Там был гончарный станок, на котором он крутил глиняные горшки, кружки, жбаны, обжигая потом в печи – деревенская керамика, которой он снабжал всю деревню. Тут же стоял небольшой кузнечный мех, в основном, для мелких кузнечных работ с деревенским железом: плугами, косами, подковами, бандажём  для бочек и тележных колёс.            Огромный боров, пудов на восемь, бегал по двору и пронзительно визжал. «Свинья чует, что её будут резать – не то что глупая овца», поучал дядя Андрей Ивана: «Ты её успокой вначале, почеши за ухом, да нож не показывай.» «Да,  знаю я – не впервой», ответил Иван. Он засунул в свой сапог кожаные ножны с длинным ножом, заранее остро-заточенным наждачным камнем. Подошёл к борову и стал гладить его за ухом  и под брюхом. Боров сам повалился на правый бок. Сидя на борове, Иван схватил его левую ногу, выхватил нож из ножен и всадил в левый бок свинье, целя в сердце. Кровь хлынула из раны, боров метнулся, сбросив Ивана, и пробежал несколько шагов по двору, потом упал и забился в предсмертных судорогах. Дуня подбежала с тазом и подставила его под кровяную струю: из крови делали потом вкусные кровяные колбаски.             Разделка борова взяла несколько часов. Сначала развели костёр и раскалили железяки, затем опалили щетину раскалённым железом. Подвесили борова за шею к столбу и Иван стал, стоя,  разделывать тушу. Разрезал брюхо сверху донизу и, в первую очередь, вынул печень и отдал её Дуне готовить к вечеру. Свеже-зажаренная печень – деревенское лакомство. Часть печени Иван тут же нанизал на вилы, поджарил на огне костра и съел вместе с Петром и дядей Андреем, наблюдающими за разделкой. Затем Иван вынул сердце, почки, селезёнку, лёгкие, язык и тщательно промыл кишки. Каждый орган хранился и готовился отдельно. Например, кишки, фаршированные мясом – деревенская колбаса – могли храниться годами. Кишки, фаршированные пшеном, картошкой, тыквой, были типичным деревенским блюдом. Нужно было учесть также, что многие деревенские придут просить мяса в долг, что некоторым нужно отдать долг за мясо, взятое ранее. Что – то подобное бухгалтерскому учёту и контролю – это Иван знал хорошо и умело.             Наиболее важная часть разделки – отделение сала от мяса и сортировка мяса в зависимости от его нахождения. Наиболее ценное мясо – мягкая красная вырезка без мышц и жил – находилась в спине, между лопатками. Вырезку можно бросать на раскалённую сковороду и тут же снимать и есть полусырой – любимая пища мужиков, желающих быть половыми атлетами. От сорта  мяса зависело, как его лучше готовить: жарить, коптить, тушить, солить, мариновать, сушить. Мясо, предназначенное для готовки, закладывалось в ледник в погребе за задним двором, где оно могло сохраняться  неделями, даже в летнее время. Сало почти исключительно засаливалось, так как шпиг мог храниться годами, а  шпиг с чесноком чрезвычайно высоко  ценился в деревне как самый концентрированный и вкусный источник энергии.           Застолье решили устроить в просторных сенях избы Ивана. Дуня жарко затопила печь и раскрыла дверь, чтобы тёплым воздухом избы подогревать сени. Николай и Фёдор убрали висячие сетки-пологи, которые служили кроватями в жаркую летнюю пору. Потом задвинули в угол огромный деревянный ларь, в котором хранились мешки ржаной и пшеничной муки, мешки с гречкой, пшеном, сушёным горохом. Всё – собственного производства. Если – в колхозе, то полученное на трудодни. Запасено прошлым летом, а то -- и ещё раньше. В сенях пахло сеном и сушёными грибами, связки которых свисали с жердей у высокого потолка, прямо уходящего на чердак. Белые грибы – боровики – отдельно от чёрных (маслята, подберёзовики, подосиновики, сыроежки и т.п.) Затем Николай и Фёдор поставили плотно в ряд два больших дубовых стола, взятых из изб Ивана и их отца, и расставили белые сосновые лавки. Одну – у досчатой стены сеновала, а другую – на противоположной стороне стола. Таким образом, место для застолья было готово.       Дуня стала собирать на стол. Расставила тарелки из настоящего фаянса (деревенская гордость!), деревянные ложки, большие гранёные стаканы – мужикам и малые гранёные стаканы – бабам. Потом потавила  три  бутылки водки, две бутылки красного вина, тарелку с крашеными яйцами, тарелки с белым и чёрным хлебом, заранее испечёным на поду в печи, а также два больших, глазированных горшка из красной,обожжёной глины, наполненных доверху чёрной, стерляжьей икрой, которую добыли Пётр с Васькой.          За день до свадьбы они совершили поездку на Оку за рыбой. Взяли с собой динамитные шашки, железный лом, два больших сачка и несколько карзин, сплетённых бабами ещё летом из ивовых прутьев. Динамитные шашки достал им начальник Семён, которого они также взяли с собой. Лёд на Оке ещё был довольно прочный – до ледохода оставалось недели две. Нашли незамерзающую протоку на стремнине, не покрытую льдом даже в январе. Затем Пётр сделал ломом малую прорубь во льду – метрах в сорока от протоки  вверх по течению, опустил под лёд динамитные шашки на бикфордовом шнуре, отошел со шнуром метров на десять от проруби и поджёг шнур. Дело знакомое – Пётр ешё в армии изучил его. Затем он побежал к своей стороне протоки – на другой стороне стоял Васька. Вскоре раздался взрыв и оглушенная рыба стала течением выноситься  в протоку. Пётр и Васька ловили её большими сачками и складывали на лёд. Набралось несколько пудов. Осталось сложить рыбу в корзины и отвезти домой в Крутую. Вообще-то, такой лов был запрещён – так ведь Семён был рядом. Дома рассортировали рыбу и, прежде всего, отделили стерлядь от рыбы второго сорта (плотва, щука, окунь,язь, сом, угорь, судак, ерши, лещи). «Царь Николай любил эту стерлядочку, да она ему впрок не пошла», припомнил дед Лаврентий. Дуня выпотрошила икру из стерляди, заложила икру в глиняные горшки, посыпала умеренно соль, накрошила белого репчатого лука и тщательно перемешала смесь деревяной ложкой. На следующий день малосольная икра – готова!  А рассортированную рыбу Дуня положила в ледник в погребе.           Продолжая сервировку стола для застолья, Дуня поставила на стол глиняные жбаны с солёными грибами, солёными огурцами, мочёными яблоками, брусникой и клюквой, а также большие тарелки с вилками капусты, хранившимися в погребе в большой бочке квашеной капусты вместе с мочёной антоновкой, брусникой и клюквой. (Помидор в деревне не знали.) Многое из того , что было на столе, было собрано в соседнем лесу в летнюю пору. Брусника, земляника, клюква, черника, орехи, шиповник, дикая китайка, грибы – дары природы – собирались летом в длительных трудовых походах, в основном, бабами, девками и детьми. Мужики предпочитали охоту на уток, перепелов, тетёрок – по осени и на глухарей – зимой. В лесу водились белки, лисы, еноты, волки, а некоторые видели даже медведей и кабанов.             Время приближалось к застолью. Дуня стала жарить печень с белой рассыпчатой картошкой -- на огромных чугунных сковородах в печи на поду. Мужики занялись приготовлением стерляжьей ухи – во дворе на костре. В ведро, заполненное на три-четверти родниковой водой, положили рыбу второго сорта и кипятили смесь 30-40 минут. Потом слили жидкость в другое ведро, положили туда стерлядь, каменную соль, луковицу, чёрный перец и снова кипятили 20 минут. Уха была готова.            Народ собрался и Иван стал всех рассаживать. Он и Павел Крошкин, как бы две главы стола, сели друг против друга на концах стола -- на отдельных табуретах. Молодых посадили в середине стола – спиной к сеновалу. Василия Чанова – около жениха, а дядю Андрея – около невесты. Бабка Матрёна – ей минуло 66 лет – уселась напротив дочери Насти и дяди Андрея. Остальные расселись кто-как, но жёны – около мужей. Дед Лаврентий отказался садиться за стол: «Я уже нахватался всего помаленьку, а пить не буду», но крутился всё время вокруг стола, участвуя в беседах. Потом он уселся на ларь в углу – всех выше – и наблюдал оттуда за всем столом: «Как император Бонапарт – слежу за вами.» Справа от себя, на дальнем от деда Лаврентия краю скамьи, Иван посадил Семёна, а слева – Дуню, чтобы ей можно было носиться  туда-сюда – на кухню и обратно.            Правильная рассидка людей была важна для успеха застолья – нужно было избежать возможных инцидентов и соблюсти иерархическую символику почёта. Дуня уже накормила детей: своих – троих, дяди Андрея – двоих , по одному – Николая, Павла, Фёдора  и все они  носились по дому и во дворе. Ворота заперли, но в окнах избы торчали любопытные головы окрестных мальчишек и девчонок, желающих всё видеть и знать.           Все уселись. Стало тихо. Слышен был только обычный шум заднего двора за досчатой стеной сеновала -- кудахтанье кур, блеяние овец, шумное дыхание коровы и беспокойные движения её телёнка. Поднялся Иван, разлил водку и вино, потом, обращаясь по-вежливости к дяде Андрею и Василию Чанову, старшим по возрасту, сказал: «Кому начинать, дядя Андрей, дядя Вася?» Оба решительно отказались, хорошо понимая субординацию: «Пусть председатель Павел начнёт!» Тут дед Лаврентий вякнул из угла: « Нехорошо – это! Попа бы надо – повенчать молодых.» Начальник Семён – с другого конца стола – немедленно взвинтился и вскочил: « Ты что , дед, порешь! Забыл, что советская власть не признаёт религию! За антисоветские разговоры, я тебе знаешь – что !?» и рукой схватился за кобуру. Глаза у него налились кровью – мог начаться психический припадок. Иван решительго вмешался: «Павел, начинай! Дед, молчи!» Все зашикали на деда. Павел встал и произнёс: «Дорогие мои, Шура и Петя, а точнее, Александра Петровна и Пётр Васильевич! Я, от имени всей нашей деревни, поздравляю вас с вступлением в брачную и семейную жизнь! Желаю вам счастья, всяческих успехов в вашей жизни и, самое главное – чтобы вы произвели много умных, красивых детей – таких же красивых и умных, как вы, и даже ещё лучше – и чтобы они продолжили род Чановых-Горкиных во веки веков ... аминь!» Павел расчувствовался, потом вдруг закричал: «Горько!!» -- все подняли стаканы и подхватили  «горько». Молодые поцеловались, но без чувств. Отвлекали еда , вино, гости ... а также и волнующие мысли о первой брачной ночи. Все протянули стаканы – стали чокаться и поздравлять. Выпили, закусили – чем бог послал. Потом Иван разлил ведро горячей ухи по двум большим глиняным горшкам и Дуня поставила их на стол, чтобы каждый мог достать из горшка своей ложкой. Водка была выпита. Иван принёс четверть самогона из кухни и налил мужикам – полные стаканы. Бабам разлил вторую бутылку красного.         После второго стакана хмель стал входить в голову. Поднялся Василий Чанов: «Предлагаю этот тост за семь богатырей! Павел, Иван, Семён, Пётр, Николай, Фёдор, Василий!    Вы – ствол нашей жизни. От вас зависит наше настоящее и наше будущее ... Ура !!!» Дед Лаврентий хихикнул: «Богатыри – бабам под юбку лазить», но его уже никто не слушал. Все выпили и дохлебали жирную, наваристую уху из парных горшков. После третьего стакана мужики захмелели. Порядок нарушился – все стали говорить, обращаясь к соседям.             Семён попытался поднять ещё тост: «За товарища Сталина и товарища Ежова!» Дед снова встрял: « Товарища Сталина мы знаем. А кто такой – товарищ Ежов?» На деда зашикали: «Ты что, дед, не знаешь? Он – главный начальник  НКВД!» Дед взъерепенился: «Да откуда уж мне знать? Я, чай, постарше вас всех, сосунков! Я крепостное время помню, когда мы при барах жили. Все радовались, когда барин к нам в деревню приезжал – он всех нас пряниками угощал. Эх, жизнь была хорошая! Думать  не надо было. Не то, что ныне – того и гляди заберут – да в кутузку!» «Дед, опять ты за контру взялся!», лениво отпарировал Семён, раздобревший после трёх стаканов и наваристой ухи: «Ты лучше скажи, когда ты грамоте научишься? Школа у нас теперь есть и своя учительша – Шура. Директивы выполнять надо!» «Нечему мне у неё учиться! Пусть Шурка подрастёт маненько!»,огрызнулся дед. «Вот советская власть и служит для того – учить вас дураков уму-разуму! А, если будешь упрямиться – сошлём тебя в Соловки – там быстро грамоте научишься», злорадно ухмыльнулся Семён. «Да, что ты, Сёмушка, бог с тобой! Я ж разве против? Я советскую власть люблю ... и грамоту!», дед был явно напуган.            Иван принёс вторую четверть самогона . По своему опыту, он знал, что нужно три четверти, чтобы девять мужиков остались довольны. Бабка Матрёна, любительница медовухи, также попросила налить в её стаканчик. Дед Лаврентий не выдержал и тоже тяпнул медовухи. Дуня принесла  чугунные сковороды с жареной печёнкой и картошкой. Каждый доставал своей ложкой и клал в свою тарелку – сколько хотел.            Вскоре началось настоящее застольное веселье. Всё смешалось. Каждый старался сказать своё. Васька рассказывал, как они с Петром били япошек на озере Хасан в Манчжурии, так что те мира запросили, Николай – как он летал вместе с Каманиным и Чкаловым, Фёдор – как он служил у маршала Тухачевского. Дядя Андрей рассказывал Василию Чанову про своего брата Петра Лаврентьевича, отца Ивана и Шуры: «Он был всегда гордым, деревенскую жизнь – не любил. После женитьбы и рождения Ивана он отправился в город на приработки, скитался по городам, а когда началась война, его забрали в армию и он воевал на турецком фронте. А в 1917 году армию распустили, он вернулся – сначала  в Москву, где участвовал в штурме Кремля, а потом, летом 1918 года – в Крутую. А через два года после рождения Шуры в 1919 году – совсем згинул неизвестно куда.»             Бабы запели: «Выходила на берег Катюша, выходила на берег крутой,  Выходила – песню заводила ...»,                                               потом «Затопила Дуня баню ...» и другие песни. (Да, русская баня с берёзовыми вениками была у каждого во дворе!)          Иван принёс третью четверть самогона. После пятого стакана запели мужики: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны   Выплывают расписные Стеньки Разина челны!  На переднем Стенька Разин – сам весёлый и хмельной ...»,    затем «Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой налегке ...» и другие песни.               Потом мужики и бабы стали плясать гопак и трепак,  вприсядку и впритопку – так что печь в избе тряслась и Дуня сказала опасливо Ивану: «Развалят они печку!» «Не разваааалят!», ответил пьяный Иван: «А где молодые?» «Они побежали детей делать!», хихикнул Васька. Мужики заржали. Гулянье продолжалось до поздней  ночи.

1945год

А утром, выходя во двор, Иван обнаружил деда Лаврентия, лежавшего на порогах крыльца. Он был мёртв. На его лице запеклась струйка чёрной крови. Очевидно, от удара виском об острый выступ порога. На свадьбе он нахватался медовухи, а под утро вышел во двор и, видимо, оступился. «Погуляли», горестно сказал Иван: «Конец пришёл старому времени.» Через два дня – деда похоронили.          Но карнавал смерти только начался.          В 1941 году богатырь Николай Горкин погиб в боях под Смоленском. Его деревянный самолёт из фанеры фашисты подбили зажигательными пулями и он сгорел как свечка. От  Николая даже останков не осталось.          В 1942 году капитан Пётр Чанов, жених на свадьбе, погиб  в 200 километрах от Москвы, когда он поднимал в атаку свой батальон автоматчиков. Похоронен в братской могиле. Его жена Шура, с двумя детьми, не поверила похоронке, замуж не выходила --  ждала Петра, хотя многие добивались её руки. Умерла в 1991 году, не дожив несколько дней до 72 лет.               В 1943 году танкист Фёдор Горкин сгорел в танке под Курском. Его останки похоронены в братской могтле.                В 1945 году его младший брат Василий погиб, освобождая Будапешт. Похоронен в братской могиле.                В 1945 году Павел Крошкин погиб, освобождая Берлин. Похоронен в братской могиле.                 На начальника Семёна прислали извещение его жене уже после войны: «Погиб при неизвестных обстоятельствах.»                 Никто из них не думал и не гадал, умирая  «За Родину, за Сталина!», что уже через 50 лет российские вожди-предатели забудут их жертву и продадут Советскую Родину.                 В живых из всех семи богатырей остался один Иван Горкин. Он прошёл всю Отечественную, от 22 июня 1941 года до 9 мая 1945 года, братался с американцами на Эльбе, потом участвовал в разгроме Квантунской армии в Манчжурии и готовился к десанту на Японские острова, а после победы был демобилизован и  в сентябре 1945 года вернулся в Крутую. Отделался только лёгкими ранениями. Хотя в 1943 году участвовал в «разведке боем», в которой из 800 бойцов в живых осталось только четверо, и Иван был одним из тех четырёх.               («Разведка боем» -- это, когда небольшой группировке отдаётся приказ об атаке, и они атакуют, не зная, что их задача – вызвать огонь на себя, чтобы засечь огневые точки противника и отвлечь его. Настоящая атака начинается после артиллерийского удара по обнаруженным  огневым точкам – и совсем в другом месте.)           После войны  Иван Горкин продолжил свою работу в финансах и стал директором  районного банка в соседнем городе. В течение 20 лет он руководил всей финансовой жизнью района. Умер на 73 году жизни в 1981 году.            Дядя Андрей, Андрей Лаврентьевич Горкин, потерял всех старших трёх сыновей, а младшего сына Ваню, который тогда в 1936 году был среди детей, забрали в армию в 1942 году.  В начале 1945 года Иван Андреевич Горкин вернулся домой весь израненный, с несколькими пулевыми ранениями лёгких, полученными под Кенигсбергом, бывшей столицей Пруссии, а ныне – Калининградом.    Все думали, что он скоро умрёт, а он каким-то чудом выжил, женился на красавице Анне, и они произвели двух красавцев сыновей и красавицу дочь – Галю Горкину.            Иван Андреевич Горкин умер в 1979 году в возрасте 55 лет, вскоре после того как умерла его бабка Матрёна, которая прожила больше ста лет, пережив трёх внуков  больше , чем на 30 лет.             Дядя Андрей после войны основал кирпичную фабрику в соседнем городе и стал её директором. Почти половина кирпичных зданий этого города были построены из его красного кирпича – они стоят до сих пор и будут стоять ещё сотни лет. Андрей Лаврентьевич Горкин умер в 1953 году в возрасте 63 лет от инсульта.             Построенная ещё в крепостное время, изба Ивана Горкина в Крутой, где была та свадьба, стоит до сих пор, 75 лет спустя после свадьбы. Только живут в ней совсем другие люди.

1945год

А ровно через 271 день после той свадьбы, в ночь после Православного Рождества, родился  Гена Чанов, сын Шуры и Петра. Это было первое, самое важное приключение Чанова.                            Много лет спустя он написал следующее стихотворение в память о той свадьбе и семи богатырях .                                                                                                                                                                          СЕМЬ БОГОВ                                     «Семь юношей сидели за столом,                                     Шумели, вспоминали о былом.                                     Их жизнь была красива и проста,                                     Как игра струй у горного моста.                                                            Семь юных жён мечтали про любовь,                                                          Одну и навсегда – без повторенья вновь.                                                           Благословенна будь же радость бытия,                                                           Когда довольны все ... и ты , и я !                                       Семь воинов пошли громить врага,                                     В защиту стариков, детей и жён у очага.                                     Войны закон – закон жестокий,                                     Каприз судьбы – омут глубокий.                                                              Семь лет прошло – остался лишь один,                                                            Смертей и жизни – господин.                                                            Сгорели шесть – как мотыльки в огне костра.                                                            А тяга к жизни была так востра!                                       Семь стариков сидели за столом                                     И молча думали о том былом,                                     Как юноши, отцы их, погибали                                     И смертию смерть как боги попирали.»   А вот стихи, которые Гена Чанов написал о своих родителях много лет спустя.   Мама Шура Её все звали Шурой, Душой перед богом чиста, Рождена для жизни бурой, Честна, милосердна, проста. Хоть бедствиям не было числа, Крест жизни она терпеливо несла. Но почему-то душа моя болит, Будто камень на сердце лежит. Осталось то, что нельзя унести: Любовь, жалость, сострадание, Память сердца от последнего свидания. Мне хочется кричать – прости! Жизнью чистой и прекрасной Оставлен след судьбой бесстрастной. Капитан Чанов Уральский казак – быстр на кулак, Героем показал себя в бою, Батальон повёл в атаку За Родину печальную свою. «Вот умру я умру, похоронят меня И никто не узнает, где могила моя», Пел мой отец, когда был пьян – Его единственный изъян. Смертельно ранен, умирая завещал: «Пусть Гена будет весь в меня.» Завет оказался не в коня : Тот не тянул, хотя и громко ржал. Жизнь прошлого – проста и велика, Не то, что ныне – на века ! Гена Чер Январь 2010г. Майами, США

1936