Как они продавали Родину

             «Михал Сергеич, ну давай подписывай, не упрямся!»  Ельцин был ласков и предупредителен.  На лице его  блуждала  понимающая улыбка: дескать, что же делать, такова жизнь…

             «Борис Николаич, да ты что с ума сошел, и не подумаю!» решительно ответил Горбачев—его лицо покраснело от возмущения: «Да ты хоть понимаешь, к чему ты  дело ведешь?  К развалу  Советского Союза и России!»

«Ты проиграл, Михал  Сергеич!  Подписывай!» решительно потребовал Ельцин.

             «Да ты же знаешь, Борис Николаич, что мы недавно провели общенародный референдум и население СССР  проголосовало в пользу сохранения Советского Союза, против развала по республикам», убедительно возразил Горбачев: «Ну, ты же не можешь пойти против воли народа?!»

            «Воля народа—вот она где!», Ельцин подошел к окну Кремля и открыл его—послышался гул многотысячной толпы, крики «Долой Горбачева, да здравствует Ельцин!»

          Ельцин продолжил уверенно, хозяйским тоном: «Воля народа—на моей стороне! Партию ты распустил—за тебя нет никого.  КГБ—тоже за меня. Хочешь, позвони Бакатину?»

        «Борис Николаич, ну так же нельзя, ты же понимаешь!  Народ подстрекаешь, поднял бузу—разве это хорошо?  У нас—коллективное руководство:  кроме меня и тебя, Шеварднадзе, Алиев, Кунаев, Рашидов, Шепилов, руководители прибалтийских республик», горячился Горбачев.

          «Миша, ты спишь, наверно, уже сто лет!  Да они все давно мечтают, как бы им выйти из-под  Москвы», засмеялся Ельцин.

«»Борис, что же? Ты одобряешь их?», удивился Горбачев.

             «Да мне плевать на них», заявил Ельцин: «Пусть берут себе суверенитета, сколько хотят!  Россия проживет без них, если они отвалят».

«Борис Николаич,  ты же как и я  старый коммунист с огромным стажем. У нас есть свои большие идеалы и планы построения будущего государства и нации»,  напомнил Горбачев.

«Миша, все это—в прошлом. Коммунизм дискредитировал себя. Мы будем строить теперь капитализм»,  сказал убежденно Ельцин.

             «А что ты собираешься делать с землей и экономическими предприятиями? Это же народная собственность, принадлежащая российскому народу», спросил Горбачев.

«А мы всю эту собственность приватизируем,  она будет частной собственностью», ответил Ельцин.

             «И кому же ты хочешь ее раздать?», не унимался Горбачев.

«Кому надо», улыбаясь, парировал Ельцин.

             «То есть своим людям, что ли?», съязвил Горбачев.

«Конечно, своим, не чужим же!», захохотал Ельцин и жестко приказал: «Не время—для споров.  Власть—не дают, а берут—а взяв, держат.  Ты ее держать не можешь. Подписывай отречение!»

            «И не подумаю!», рассердился Горбачев:  «Если даже с тобой будет здесь не сто охранников, как сейчас, а сто тысяч. И даже если все КГБ и весь народ будут на твоей стороне.  Мне надоело тебя убеждать, мое терпение лопнуло!  Я сейчас звоню Бушу в Вашингтон. Посмотрю, как ты, Боря, будешь катится  вниз по лестнице, после разговора с ним!»

            Горбачев решительно приказал секретарю:  «Соедините меня с Вашингтоном!»--потом своему другу-переводчику, который молча присутствовал при всем разговоре: «Федя, объясни президенту Бушу эту ситуацию!»

                        Все это время Ельцин молчал и загадочно улыбался.

         Федя некоторое время что-то говорил по-английски с Вашингтоном, потом сказал: «Буша нет на месте,  уехал в Техас. Но он в полном курсе всего происходящего и его посол в Москве передаст все его инструкции. Нужно звонить в Американское посольство».

            Горбачев приказал: « Федя, звони ему и спроси, что делать?»

Федя позвонил послу, тот был на месте.

           После краткого разговора с послом  Федя передал трубку Горбачеву: «Михаил Сергеевич, он хочет говорить прямо с Вами, говорит, что Вы поймете его без переводчика.»

            Горбачев взял трубку.  Параллельную трубку по тому же телефону взял улыбающийся Ельцин, он нажал на кнопку монитора и громкий голос посла разнесся по всему залу Кремля:

            « Mister Gorbachov, you must resign and dissolve the Soviet Union!  

                     This is the order of the President of the United States!»

(Господин Горбачев, Вы должны подать в отставку и распустить Советский Союз! Это—приказ президента США.)

            Горбачев побледнел и бросил трубку: «Что же ты мне дурочку тут валяешь?!  Народ, КГБ!  Сказал бы, что ты сговорился с  американцами... продал Родину...»

            Горбачев был в замешательстве, приказ посла оказался для него полной неожиданностью. Он стал тереть виски и голову, молча смотрел на лежавший перед ним на столе лист бумаги.

            Ельцин стоял молча, с холодной улыбкой на лице.

            Наконец, Горбачев взял ручку и медленно, нерешительно подписал бумагу.

«История тебе не простит этого, Ельцин!», сказал Горбачев.

«И тебе—тоже, Горбачев!», ответил Ельцин и приказал своим охранникам: «Ребята, выведите его из Кремля!»

            Сопротивляющегося Горбачева вывели из зала.

Ельцин сел в кресло Горбачева и весело приказал: «Ребята, гуляем!  Надо отметить победу. Несите коньячок, закуску. Звоните  своим  в КГБ.  Будем делить народное хозяйство. Живо, раз-два!»

             Начался пир и застолье на всю ночь.

                                   ----------0---------0----------0---------

Настоящий рассказ написан как литературная версия на основе воспоминаний очевидцев этих событий.

Как Чанов продал Родину

«Геннадий Петрович, прошу Вас, подпишите»,    гнусавил  хорошо упитанный господин, говоривший приятным баритоном.

«Лёня, голубчик, не могу я это подписать. Посмотри, что написано здесь:

Леонид Германштейн постоянно страдал от преследований советских властей за свою веру и свои убеждения, могилы его предков регулярно подвергались осквернению, его детей дразнили в школе оскорбительными антисемитскими словами, в автобусе и метро грубо толкали из-за его национального происхождения, а на работе зарплату всегда давали последним и мелкими деньгами, а иногда мелочью....

Не могу я это подписать, это—просто чушь какая-то!» возмущенно сказал профессор Чанов, считавший себя русским патриотом: «Ты это сам придумал?»

«Ничего я не придумывал.  Всё это, действительно, так.    Вы просто отстали от жизни, Геннадий Петрович», с обидой в голосе произнёс баритон.

«Ну, хорошо, давай разберёмся по порядку», примирительно сказал Чанов: «Вот тут говорится, что ты страдал за веру. Но ты же ни в кого не веришь и в синагогу ни разу не ходил!»

«Геннадий Петрович, это уже придирки к мелочам!  Вы же тоже в церковь не ходите, а считаетесь православным и Вас даже в ЦК христианско-демократической партии вводили одно время», уверенно парировал  Лёня.

«Скажи на милость, как же оскверняли могилы твоих предков? Ты что, сам видел?» - с любопытством продолжил Чанов.

«Конечно. На кладбище вечером заходят пары и всякие онанисты. Оскверняют могилы. Оставляют плохие надписи на памятниках», - перечислял Лёня.

«Это какие ещё плохие?» - раздражённо спросил Чанов.

«Что ж, Вы не знаете, что пишут в туалетах?» - поинтересовался в ответ  Лёня.

«Лёня, ты был хорошим, старательным аспирантом, защитил у меня кандидатскую. А теперь занимаешься какой-то, извини, хернёй!» - опять возмутился Чанов: «Зачем тебе это всё нужно?»

«Геннадий Петрович, эта характеристика идет на кафедру в Институт Технологии, куда я хочу поступить на работу.  Там несколько ведущих профессоров регулярно ходят в синагогу...»,- начал Лёня.

«Что? И все—в тюбетейках?» - перебил Чанов.

«Ну, да. Это же Америка. Здесь—свобода», - подтвердил Лёня.

«И что же? Какое им дело, какой ты веры?» переспросил Чанов: «В Союзе это не имело никакого значения.»

«Очень большое дело. Своих-то они поддержат, а чужих—не очень», - убеждённо сказал Лёня.

«Кто это тебе сказал?» поинтересовался Чанов.

«Мне рабби так сказал, да это всем известно», ответил Лёня.

«Что ж, ты тоже будешь в тюбетейке ходить?» опять спросил Чанов.

«Ну, да, если надо», - подтвердил Лёня.

«Пошли дальше», Чанов провёл пальцем по листу: «Как же дразнили твоих детей?»

«Что, Вы не знаете?» удивился Лёня: «Очень плохим словом!»

«Каким это таким плохим словом?» Чанов удивлённо поднял брови.

«ЕВРЕЙ!» обиженно выкрикнул Лёня: «Можете себе представить, каково это выносить детям!? Это же величайшее оскорбление!»

«Хм», пробормотал поражённый Чанов: «А мне и в голову не пришло... Что же делать, голубчик, если ты, хм...»,  Чанов растерялся, не зная, что сказать, и решил поменять тему.

«А что? По-твоему, это—антисемитизм, когда тебя толкают в метро и автобусе?» -сыронизировал Чанов.

«Для вас, русских, это привычно! Русские—грубый народ, а мы к такому обращению не привыкли», -утверждал Лёня: «Вежливость и культура—это нам необходимо !»

«А что плохого в мелких деньгах?  Ломоносову раз привезли два воза медяков, так он был рад-радёшенек. А ты бы отказался что ли?» - рассмеялся Чанов.

«Я бы не отказался, но за такое оскорбление подал бы в суд и послал жалобу в Организацию Объединенных Наций. Чтобы знали, что дискредитировать нас так нельзя», - заявил Лёня.

«Ты что же, подавал в суд, когда тебе давали мелкими деньгами?» любопытствовал Чанов.

«Нет, не подавал. Но я копил обиду!» Лёня был возбуждён и агрессивен: «Геннадий Петрович, Вы—сейчас  в Гарварде и если Вы подпишете характеристику, то меня примут на работу, а если не подпишете, то не примут. А у меня дети, семья... Прошу Вас, подпишите... Всё написано так, как надо. Рабби знает...», - Лёня подсунул Чанову лист с характеристикой для подписи.

Чанов, кряхтя, подписал лист: «Из-за тебя, Лёня, Родину продаю...»

Гена Чер