От редактора "Программы ИНК".

Некоторые прошедшие события, фамилии и названия, которые упоминаются в рассказе, требуют примечаний для современного читателя - они даны в конце рассказа по интерактивным сноскам.

Вы можете читать эту страницу в формате eBook

Обман Февраль 1960 года. Аэромеханический факультет Московского физико-технического института в городе Долгопрудном вблизи Москвы. Блестящая защита дипломной работы Геннадием Чановым. Его руководитель – Григорий Исаакович Блатт -- молодой, но уже известный ученый, профессор Московского Государственного Университета. Оппонент – доцент Лев Васильевич Никин. Оба дают высокую оценку дипломной работе, и Чанов получает рекомендацию в аспирантуру к Г.И. Блатту. «Поздравляем, Геныч!» -- несколько друзей протягивают руки. Живой, подвижный Толик Лихов из Донецка – любитель футбола, аскетически худой Володя Никифоров из Вышнего Волочка – бегун и лыжник, высокий атлет Серега Пашин из Горького – чемпион по прыжкам в высоту. Друзья – студенты одной и той же группы физтеха, живут вместе в одной комнате общаги. Все – медалисты, окончили свои школы шесть лет тому назад и были приняты на физтех после трудных, вступительных экзаменов. Геныч смущенно улыбается, но особой радости на его лице нет. Скорее он похож на человека, незаслуженно получившего чье-то наследство и думающего: «Отдать или не отдать?» История началась около года тому назад, когда нужно было выбрать тему и руководителя дипломной работы. Заведующий кафедрой, к которой были прикреплены друзья – крупный ученый с мировым именем Вадим Васильевич Соколовский. Доброжелательный человек, любящий своих студентов больше, чем самого себя. Он бы рад был оставить талантливых ребят на своей кафедре, чтобы они работали по его тематике и прославляли его имя, да вот его старый друг Сергей Алексеевич Христианович, также крупный ученый, вдруг позвонил ему: «Вадим, нет ли у тебя способных ребят? Гриша Блатт -- может быть, ты слышал о нем- -- занимается сейчас актуальнейшей проблемой разрушения, которую я начал разрабатывать с Юрием Петровичем Желтовым. Ты, вероятно, слышал, что академик- нефтяник Крылов предложил гидравлический разрыв пласта, что позволило значительно увеличить добычу нефти. Так вот, мы с Желтовым разработали теорию и дали необходимые расчеты для нефтяных пластов. Гриша развивает эту теорию применительно ко всем хрупким материалам. Он, кажется, получил интересные результаты и нуждается в способных студентах. Гриша – хороший парень. Надо ему помочь».

Что осталось ответить добродушному Вадиму Васильевичу? «Хорошо, Сережа. У меня сейчас четверо очень способных студентов, которым пора выбирать тему и руководителя дипломной работы. Давайте встретимся все в моей квартире на Чистых Прудах – ты хорошо ее знаешь. Расскажете им о вашей тематике. Если кому-то из них понравится Блатт и его тематика, пусть идет к нему. Я не возражаю». В назначенное время Геныч, Толик, Володя и Серега прибыли без опоздания на квартиру Соколовского. Найти ее было легко, -- она оказалась вблизи станции метро. Заседали в небольшой комнате, оборудованной под кабинет. Огромный письменный стол, заваленный бумагами, рукописями; удобное кресло, на стене – черная доска с мелками. Напротив, у стены – взятые из кухни шесть стульев в два ряда: два стула впереди – для Блатта и Христиановича, четыре стула позади – для студентов. Толстенький Соколовский, в своем кресле за столом, ведет заседание. Встреча оказалась чрезвычайно интересной и даже забавной. Она началась с доклада Блатта. Уверенный, лысоватый блондин 32 лет, с хорошо поставленной речью, энергичный, брызжущий шутками и анекдотами. Он рассказал о таинственных крушениях американских танкеров, которые на большой волне неожиданно разламывались пополам и тонули в океанской пучине. Ученые и инженеры всего мира ломали головы над этой проблемой, а также над многими аналогичными катастрофами. Блатт рассказал о научном буме в этой области за границей, хорошо известном ему, так как он работал по совместительству в институте научной информации, следящем за заграничными публикациями. Потом он нарисовал клювик разлома, похожий на птичий клюв, и рассказал о своем оригинальном методе изучения этого клювика, в котором, оказывается, вся собака зарыта. Дальше пошли расчеты и выкладки мелком на доске, в которых было трудно разобраться, и поэтому все молчали. Стало скучновато, однако в выдающихся открытиях Блатта никто не сомневался. Обстановка оживилась, когда Блатт раскланялся Христиановичу и начал рассказывать про нефтяные пласты. Плотный, 50-летний Христианович неожиданно вскочил и подбежал к доске: « Гриша, это все не так. Дай я расскажу!» Он оттолкнул Блатта от доски, схватил тряпку и быстро стер с доски всю писанину Блатта. Потом он стал вырывать мелок из рук Блатта. Подобострастный Блатт все же попытался сопротивляться: «Сергей Алексеевич, позвольте!» Но более сильный физически Христианович в конце концов отнял мелок и начал быстро писать и рисовать что-то на доске. А говорил он в два раза быстрее Блатта. «Радио можно выключить, а Христиановича – нельзя», -- так пошутил однажды Соколовский, вспоминая эту встречу.

Однако понять его каракули и речь было трудно. Соколовский закончил заседание и предложил всем чаю. Студенты вежливо отказались и покинули квартиру. Началось обсуждение и обмен мнениями, которые продолжались в метро, электричке и затем в общаге. Практичный скептик Серега сказал: «Буза это и пустой треп». И категорически отказался идти к Блатту. Осторожный прагматик Володя сказал: «Что-то слишком много теории в этом деле». Он тоже был настроен отрицательно. Энергичный организатор Толик колебался: «Тема, действительно, очень интересная. Но слишком много физики – это не для меня». И отказался, в конце концов. Один Геныч был в восторге и от темы, и от Блатта: «Ребята, Блатт – гений, а тема – потрясающая, рискованная, но, согласен, очень большая и трудная. Риск – благородное дело!» И Геныч решил пойти к Блатту. Соколовский вскоре дал согласие. (Забегая вперед, отметим, что потом все стали докторами наук, но значительно позже Геныча). Перед летними каникулами Геныч позвонил Блатту. «Георгий Исаакович, я – студент Чанов с кафедры Соколовского. Я решил работать по Вашей теме, и Вы утверждены моим руководителем по дипломной работе», -- начал Геныч. «Не Георгий, а Григорий; от слова Гриша», -- поправил Блатт и добавил: «Как Ваше имя-отчество?» «Геннадий Петрович», -- смутился Геныч. Еще никто никогда не называл его по имени – отчеству. «Геннадий Петрович, в сентябре – начале семестра позвоните мне. А пока изучайте плоскую теорию упругости по книге Мусхелишвили» * , – приказал Блатт. Надо сказать, что ученые представлялись Генычу сверхчеловеками, недоступными для простых людей, и он поклонялся им совершенно так же, как его глубоко-верующая мать поклонялась Иисусу Христу и апостолам. Еще за год до того ему и в голову не приходило, что он может стать ученым.

Однако прошлой осенью, на курсовой работе, произошло событие, которое повернуло его жизнь. На одном из семинаров старичок-доцент Николай Петрович, их руководитель по курсовой работе, с мелком у доски раздавал всем темы курсовых работ с указанием книг или статей, где дано решение этих задач. Потом он вдруг остановился и решительно стер с доски одну из задач: «Я ошибся. Это-- очень трудная проблема о распространении тепла. Никто не мог ее решить». И он перечислил несколько знаменитых авторов, у нас и за границей, которые не смогли ее решить. Геныч был страшно удивлен: «Как, неужели еще есть задачи, которые никто не может решить? И Вы тоже не можете решить эту задачу?» Николай Петрович подтвердил: «Я тоже не знаю, как ее решить». Геныч не отличался большим старанием в учебе, занимаясь больше спортом, шахматами и боксом,-- даже выступал на рингах; однако он всегда преуспевал на письменных экзаменационных сессиях, где ухитрялся получать высшие баллы за решение трудных задач. Он любил соревноваться и искать победу. И вместо того, чтобы доверчиво зачеркнуть эту проблему, как сделали его друзья, он аккуратно переписал ее на отдельной странице и потом провел две недели с утра до вечера в библиотеке физтеха, пытаясь решить ее. Успех пришел неожиданно, в последний день. Вначале Геныч не верил своим глазам, проверил все выкладки – верно! Геныч аккуратно переписал решение проблемы в формулах на восьми страницах в линеечку и принес его Николаю Петровичу. Старичок взял странички и начал проверять, водя пальцем по строчкам. Затем он остановился и сказал: «Я почитаю это дома. Завтра на семинаре обсудим». Однако на следующий день он был не готов обсуждать решение. И даже через неделю. Прошло больше месяца. Наконец, однажды Николай Петрович сам подошел к Генычу и сказал: «Чанов, я все проверил. Вы дали точное решение этой проблемы. Все -- правильно. Я показал Ваше решение Соколовскому и попросил представить его в печать. Он посмотрел решение и согласился. Поздравляю! Пишите научную статью в журнал». У Геныча голова пошла кругом. Медовый месяц после женитьбы – в разгаре и вдруг еще – такой успех! «Я решил задачу, которую не смогли решить великие люди – ученые. Значит, я теперь могу стать ученым?!» -- такие мысли крутились в его голове. Появилось ощущение собственной силы и уверенность в способности решить любую научную проблему, даже самую трудную. Но статью он так и не написал. «Что писать, когда все ясно – я же дал все уравнения и формулы»,-- так казалось ему.

Он начал копаться в научных журналах, чтобы найти те слова, которыми пользуются ученые люди в своих статьях. Дело это было скучное, а время шло, и Геныч мотался между общагой и домом тестя в Жаворонках, где жила его жена. Сам Соколовский спросил его однажды про статью. Потом Николай Петрович неожиданно умер – инфаркт сердца. Русские люди живут мало и умирают быстро. Стало не у кого даже совета спросить – а у Соколовского спрашивать совсем неудобно: человек - великий, а задача – такая маленькая. А через два месяца состоялась та встреча с гениальным Блаттом на квартире Соколовского, которая определила всю дальнейшую жизнь Чанова. Стало не до статьи. Чанова одолевали великие мысли о таинственных разломах и разрушениях. Толстенная книга Николая Ивановича Мусхелишвили, написанная еще в 1930-ых годах, когда он был профессором Ленинградского университета, читалась легко, как художественный роман. Она была основана на математике комплексных переменных, которая была коньком и любимым предметом Чанова. Кроме того, по этой математике он прочел недавно вышедшую книгу минского профессора Федора Дмитриевича Гахова, которая стала настольной книгой Чанова. Так что он был хорошо подкован. Через два месяца Чанов, уверенный в собственной гениальности, нашел метод точного решения многих задач – целой группы или класса, как говорят ученые – гораздо более трудных, чем тех, что были рассмотрены в книге Мусхелишвили. Успех теперь казался обязательным – Чанов не удивлялся. Он изложил свой метод вместе с примерами задач на 30 страницах в линеечку, сопроводив формулы и выкладки пояснениями и научными словами, взятыми из книги Мусхелишвили. «Подам это Блатту в качестве дипломной работы», -- решил Чанов. Август месяц выпал из научных занятий: надо было подработать денег, так как стипендии не хватало. Геныч грузил арбузы на Павелецком вокзале: как говорится, приятное с полезным --можно было выбирать середины самых вкусных арбузов и поедать их бесплатно. А 20-ого августа родился сын Андрей и Геныч вез младенца с красавицей-женой Галей из родильного дома: сначала на такси до Белорусского вокзала, потом на электричке, затем пешком по деревенской дороге между лугом и дачами к дому Петра Сергеевича Лебедя, отца Гали, где она жила, а Геныч проводил время. В сентябре состоялась первая встреча Чанова с Блаттом в нефтяном институте на Ленинском проспекте, где Блатт работал по совместительству старшим научным сотрудником в отделе академика- нефтяника Крылова. В маленькой комнате стояло вплотную два стола: за одним столом сидел Г. И. Блатт, за другим – Ю. П. Желтов. Чанов рассказал, что лето он не провел даром, изучал теорию упругости и, более того, решил некоторые новые задачи.

Он подал Блатту аккуратно-написанные страницы и сказал: « Думаю, что это может служить моей дипломной работой». Блатт удивленно поднял брови; он молча вынул носовой платок и стал его кусать. Как Чанов узнал позже, Блатт всегда кусал платок, когда был возбужден. Он молча начал читать и листать страницы, потом отложил их и сказал: «Хорошо, я разберусь с этим. Позвоните мне через неделю». Разговор был окончен, но Чанов из вежливости спросил: «Григорий Исаакович, а какую проблему Вы решили в Вашей докторской диссертации?» Блатт на мгновение задумался и затем крупным, уверенным почерком написал на чистой странице свою математическую проблему, которую он решил. Эта проблема относилась к неустановившейся фильтрации газа в пласте. Чанов взял страницу и покинул Блатта. На следующий день он с утра отправился в читальный зал физтеха, где ему не терпелось попытаться решить задачу Блатта. К его удивлению, успех пришел в этот самый день, но он не поверил себе и решил проверить найденное решение на следующий день. Проверка показала, что решение – правильное. Чанов аккуратно записал все вычисления и формулы на пяти любимых страницах в линеечку и стал нетерпеливо ждать, когда пройдет неделя, о который сказал ему Блатт. Ровно через неделю Чанов позвонил Блатту. Желтов ответил: «Его – нет», и Чанов решил ехать к нему без звонка, чтобы вручить найденное решение и услышать похвалу. Блатт оказался на месте, но Желтова не было. «Геннадий Петрович, почему – без звонка?» -- строго спросил Блатт. «Григорий Исаакович, я решил эту задачу», -- сказал Чанов и подал Блатту страницы. Блатт нахмурился, но страницы взял и стал профессионально-быстро просматривать формулы и уравнения, видимо, хорошо ему знакомые. По мере просмотра его лицо принимало все более и более оскорбленное выражение. Наконец, внимательно проверив окончательную формулу в квадратной рамке, он отложил страницы в сторону и стал задумчиво кусать платок. Пауза затянулась – Чанов со страхом ждал его вердикта. Наконец, Блатт холодно заключил: «Решение – правильно, но Вашу дипломную работу я еще не проверил. Позвоните мне через неделю», и жестко добавил: «И, пожалуйста, никогда не являйтесь ко мне без звонка». Чанов ответил: «Хорошо, Григорий Исаакович», и покинул кабинет. На душе Чанова была тоска. Он думал: «Какой же я дурак! Обидел и оскорбил такого гениального человека. Ни за что, ни про што».

Через неделю он позвонил Блатту. Дипломную работу тот еще не читал. Прошло еще два месяца в звонках и ожидании. На кафедре Чанову напомнили, что ему пора уже отдавать эту работу молодому доценту Льву Васильевичу Никину, который назначен оппонентом. Он должен прочесть работу, и дать отзыв на нее. Наконец, в начале декабря Блатт сказал: «Я прочел Вашу работу. Приходите ко мне завтра утром в 9:00 для разговора». Сердце у Чанова упало. «Он ничего не сказал о моей работе. Что это значит? О чем разговор?» -- думал Чанов: «Надо проверить мои вычисления». Он немедленно сел за проверку и тут же обнаружил… ошибку. Ошибка была малозаметная, но страшная и совершенно неисправимая. Дипломную работу надо выбрасывать в мусорное ведро – она никуда не годится. А он уже похвалился друзьям, что решил задачи, которые не мог решить сам академик Мусхелишвили. И они уже хлопали его по плечам: «Геныч, тебя надо выбирать в академики». Стыд и растерянность охватили Чанова. Он не спал всю ночь. «Очевидно, Блатт нашел ошибку. Прощай диплом и высшие образование. Какой уж там ученый, куда тебе?!» -- сокрушался Чанов. Утром он опоздал. Блатт посмотрел на свои часы и строго сказал: «Геннадий Петрович, Вы опоздали на 15 минут». Чанов подумал: «Ну, теперь началось!» Но дальше произошло нечто неожиданное. Блатт сказал доброжелательным тоном: «Геннадий Петрович, нам пора заняться настоящими научными проблемами, которые волнуют мировую общественность». И, взяв чистый лист бумаги, он записал аккуратными, крупными буквами свою задачу и нарисовал трещину со своими любимыми клювиками вблизи границы пространства. Он сказал: «Эту задачу еще никто не решил. Мы будем первыми и опубликуем ее решение». Чанов чуть не поперхнулся и подумал: «Из огня да в полымя», потом робко спросил: «Григорий Исаакович, а как же моя дипломная работа?» Блатт покровительственно улыбнулся: «Геннадий Петрович, Вы сделали хорошую, добротную работу с комплексными переменными. Печатайте ее и представляйте на защиту. Я уже звонил Соколовскому и Никину. Никин напишет похвальную рецензию, и они дадут Вам рекомендацию в аспирантуру ко мне. Согласны?»

<

Чанова чуть удар не хватил от удивления, он даже не успел обрадоваться: «Конечно, Григорий Исаакович!» Он взял листок с задачей и спешно покинул Блатта. Он был в полной растерянности и совершенно не готов к такому повороту событий: «Не только диплом, но и аспирантура?! И все – за самую большую ошибку в моей жизни?!» «Что мне делать, как мне быть?» -- мучительно думал Чанов по дороге в общагу: «Очевидно, он не читал работу. Такой великий ученый – он бы сразу обнаружил ошибку. Но, если я скажу ему об ошибке, тогда мне – позор и прощай диплом». Вспомнились наставления матери: «Сынок, никогда не обманывай. Это – великий грех». Чанов принялся решать задачу Блатта и быстро обнаружил, что это – одна из простейших задач того типа, которые можно было бы решить его методом, изложенным в его дипломной работе, если бы не было ошибки. «По-видимому, все-таки Блатт читал мою работу, если он выбрал эту задачу», -- думал Чанов: «Задача, действительно, трудная и мне теперь понятно, почему никто ее не решил. Но Блатт был уверен, что я решу ее; поэтому он дал мне ее. Следовательно, он прочел мою работу. Но, если он прочел работу, то почему он не дал рекомендацию на ее публикацию? Ведь, дипломные работы обычно хранятся в архивах кафедры, и никто их не знает, за исключением исполнителя и оппонента. А по методу моей работы, если бы он был верен, можно было бы написать несколько толстых книг, таких как книга Мусхелишвили». Это была загадка, которую надо было разрешить, и Чанов решил подождать с признанием своей ошибки-- благо она пока никому вреда не принесла-- а задачу Блатта решить каким- то другим способом. Чанов потратил неделю, и ему удалось найти приближенное решение задачи Блатта методом, лишенным изящества, но приводящим к некоторому, хотя и приближенному, ответу. Блатт внимательно просмотрел решение Чанова и нахмурился: «Геннадий Петрович, а почему Вы не использовали Ваш метод?» Чанов решил напустить туману: «Григорий Исаакович, здесь в этой специальной задаче есть некоторые тонкости, которые не позволяют использовать этот метод». Это было испытание его авторитета: поверит Блатт ему на слово, или нет? Чанову было ясно, что Блатт, конечно, читал его работу, но не смог разобраться, а поэтому у него не было другого выбора, как поверить на слово, или отказаться от Чанова и его работы.

Блатт с сожалением протянул: «Хорошо, Геннадий Петрович, давайте опубликуем статью с этим решением. Но Вы дадите мне слово, что решение следующей задачи, которое мы с Вами также опубликуем, Вы дадите Вашим методом. Согласны?» «Конечно, Григорий Исаакович», - ответил Чанов. Игра началась. «Чего он привязался к этому методу?» -- думал Чанов: «Неужели хочет заприходовать его как соавтор? Ведь его задачка – такая маленькая и неказистая». Блатт приказал Чанову являться каждое утро для написания совместной статьи. Процесс написания оказался очень медленным, но весьма поучительным для Чанова. Блатт тщательно подбирал мудрые, научные слова, делал ссылки на выдающихся авторитетных ученых. Чанов диву давался, как неказистая задачка на его глазах превращалась в важную научную проблему. Он сам поверил в это, в конце концов. Однако в вопросах математического и научного искусства, умения извлекать новое знание из известной информации, используя математическую технику и законы физики, Блатт оказался не на той высоте, где он казался раньше Чанову. Однажды Чанов даже спросил Блатта: «Григорий Исаакович, а Вы учили когда-нибудь комплексные переменные и теорию упругости?» Это была та область, в которой они писали свою статью. Блатт ответил, покраснев: «Конечно, Геннадий Петрович. Комплексные переменные я сдавал Маркушевичу, а теорию упругости – Лейбензону. Оба дали мне отличные оценки. Но, Вы, конечно, разбираетесь лучше меня в этой области». И Маркушевич, и Лейбензон были великими учеными, непререкаемыми авторитетами для Чанова. «Похоже, что Блатт знает не меньше меня в этой области. Почему же он так плохо соображает?» -- думал Чанов. Он почувствовал какое-то превосходство над своим научным руководителем-- несомненно, великим ученым, -- превосходство, признаваемое самим ученым. Это придавало Чанову веру в свою силу, в свое будущее. Работали примерно три часа до обеда и около двух часов - после обеда. Обедали дома, у Блатта, куда ходили пешком. Ходьба по Ленинскому проспекту до его квартиры занимала почти час. Блатт был уверен в благотворном влиянии ходьбы на здоровье. По дороге вели разговоры на самые различные темы. Блатт был удивительно обаятельным и внимательным человеком. Он расспросил Чанова о его родителях.

Чанов рассказал, что его отец, капитан Красной Армии, погиб в 1942 году. Он командовал батальоном автоматчиков. Мать хранила письмо его комиссара, который описал, как отец повел свой батальон в атаку и был убит. Ему было 27 лет. До войны он работал бухгалтером в колхозе, а мать Чанова – сельской учительницей. Ей было только 22 года, когда отец погиб, и она осталась с двумя малыми детьми. Чанову было тогда 5 лет. Мать осталась верна отцу и не выходила замуж, хотя многие добивались ее руки: она верила, что отец еще может вернуться. «Бывают же ошибки», -- говорила она своим детям. Чанов, конечно же, не рассказывал о голодном детстве, о страшной бедности, в которой он вырос – потому что таких, как он, было много, очень много в той крестьянской среде, где он жил во время и после войны. Блатт впечатлился рассказом о матери Чанова, попросил ее адрес и написал ей длинное письмо с похвалой ее талантливого сына. Мать берегла это письмо, которое Чанов вскоре прочел сам. Тогда он еще раз убедился в огромных литературных способностях Блатта, в его умении красиво и доходчиво рассказать о каком -либо предмете, даже при скудном знании этого предмета. Блатт, безусловно, был прекрасным педагогом. В ответ на вопрос Чанова Блатт рассказал, что он не знает своего отца, который живет где-то в Москве, а его мать, русская женщина, военврач, умерла, испытывая на себе новые лекарства. Блатт жил и воспитывался в семье своего родственника -- деда Кагана, московского профессора математики. Дед уделял большое внимание знанию иностранных языков и Блатт с раннего детства, кроме идиша, близкого к немецкому, выучил английский и французский. «А какими языками владеете Вы, Геннадий Петрович?» -- спросил Блатт. «Только немецким», --ответил Чанов: «У нас в сельской школе не было учителей английского языка и на физтехе меня определили в немецкую группу. А Вы знаете, что значит blatt по-немецки?»--решил похвастаться Чанов. Блатт рассмеялся: «Конечно,-- листок!» Любимой игрой Блатта в детстве была игра в академики и выборы в академию. Многие из великих ученых, которых Чанов знал только по их книгам, знали Блатта лично с самого детства – это была его среда: Ландау, Зельдович, Лифшиц, Гинзбург, Инденбом, Седов, Колмогоров, Кочина, Ишлинский и другие. Слушая рассказ Блатта, Чанов вспомнил свое детство с драками и военными играми, постоянные поиски пищи.

Блатту посчастливилось, так как он достиг призывного возраста -- 18 лет, в 1945 году, когда война только-что закончилась, и он, конечно-же, был принят в Московский государственный университет. Там он подружился со студентом Гариком Черным, бывшим солдатом и будущим крупным ученым. По дороге обсуждали сталинизм – модную тогда тему. «О, Геннадий Петрович, это было страшное время. Все писали доносы друг на друга в НКВД»,-- разоткровенничался Блатт. «И Вы тоже писали, Григорий Исаакович?»--спросил Чанов с иронией, ожидая отрицательного ответа. «Да, и я писал, Геннадий Петрович,-- писал вместе с Гариком Черным»,-- ответил Блатт удивленному Чанову. Позже Чанов не раз убеждался, что Блатта иногда «заносило», то есть он мог наврать что-нибудь, чтобы понравиться слушателю. Поэтому он перестал уделять слишком большое внимание его откровениям. Обсуждали также горячий тогда вопрос еврейской эмиграции, который Блатт сам поднял, но который тогда не интересовал Чанова. «Геннадий Петрович, я – русский патриот, я никогда не соглашусь уехать за границу. За любые деньги»,-- Блатт был абсолютно патриотичен. (Позже, он все-таки уехал.) Чанов полюбил Блатта со всеми его очевидными недостатками. Особенно нравились ему вкусные, бесплатные обеды на квартире Блатта. Кушанья готовила и подавала профессиональная кухарка. Прислуга в те времена была большой редкостью. Даже у Соколовского не было слуг. Сидели за большим столом в кухне: Чанов и Блатт. Семейные при их обедах обычно не присутствовали. В первый же день Блатт познакомил Чанова со своей женой – некрасивой, сутулой русской женщиной, по-видимому, много старше Блатта – и двумя маленькими дочками. Блатт общался с женой чрезвычайно почтительно: ее отец и мать оказались оба академиками – великими учеными, написавшими много знаменитых работ, которые Чанов знал по учебникам. Однажды вместе с ними обедала ее мать – добродушная старушка- толстушка, чем-то похожая на Соколовского. По дороге Блатт хвалил свою жену, рассказал, что за ней ухаживал красивый парень Жора Пыхтеев, но она предпочла Блатта. В комнату, где они работали, заходил иногда без стука академик Крылов, начальник Блатта – высокий, мрачноватый старик с величественным выражением лица. Блатт мгновенно выскакивал из своего кресла, подбегал к Крылову, подобострастно снимал с него пальто и вешал пальто в платяной шкаф. Крылов только привычно подставлял плечи. «У него в кабинете нет платяного шкафа»,-- объяснил Блатт Чанову, наблюдавшему эту сцену с явной иронией: «Гениальный человек. Он предложил гидравлический разрыв пласта, что принесло много миллионов рублей народному хозяйству».

Однажды постучал в дверь молодой парень. Остановился у двери. «Владимир Залманович, Вы решили задачу, которую я Вам поставил?»--строго спросил его Блатт из своего кресла. «Пока нет, Григорий Исаакович. Вы не могли бы помочь мне?»-- вежливо ответил парень. «Думайте сами. Вы знакомы с Геннадием Петровичем?»--сказал Блатт. «Володя Партон», --представился парень. «Вот и хорошо. Теперь вы знакомы. Попросите Геннадия Петровича помочь вам»,-- наставил Блатт Партона и тот покинул комнату. «Он сидит у меня в аспирантуре уже год над этой задачей, не может решить. Еврей- дурак!»--безапелляционно сказал Блатт Чанову, когда Партон вышел. «А Вы сами-то можете ее решить?»--съязвил Чанов. «Вернемся к нашим овцам», - хохотнул Блатт, не отвечая на вопрос и приглашая Чанова продолжить прерванную работу над статьей. В конце дня Володя Партон ждал Чанова за дверью. Он предложил подвезти Чанова на своей машине в Долгопрудный, куда Чанов добирался всегда электричкой с Савеловского вокзала. В то время мало кто имел собственную машину. «Володя, как это ты надыбал машину?»--спросил Чанов в дороге, переходя на «ты». «Жить уметь надо, Гена!»-- засмеялся Володя. «Жить умеет, а задачку решить не может»,--удивился про себя Чанов. Партон оказался ровесником Чанова. С отличием окончил мехмат МГУ. Веселый, разбитной парень, беспрерывно испускающий шутки и анекдоты. Они подружились и Чанов, конечно-же, подсказал ему, как решить задачку, а четыре года спустя, когда Чанов защитил свою докторскую, он помог Партону защитить его кандидатскую. «Мой жизненный план – стать секретарем ЦК по науке и руководить всей наукой в СССР. Сама наука меня интересует мало»,--с подкупающей откровенностью заявил он однажды Чанову: «А, ты думаешь, Блатт – другой?» Чанов был потрясен его честолюбием и грандиозностью его замыслов. Статья была закончена за четыре дня. Блатт отдал машинистке печатать рукопись, затем сам вставил формулы из рукописи. Он вызвал Чанова и велел отвезти готовую статью Николаю Андриановичу Талицких, который был техническим редактором ведущих советских журналов по механике и прикладной математике. «Я уже позвонил ему»,-- объяснил он Чанову и добавил: «В советских журналах авторы печатаются в порядке алфавита», как бы поясняя Чанову, почему фамилия Блатта шла первой в списке авторов после заглавия статьи.

«А в заграничных журналах как же?»-- спросил Чанов. «Там – другой порядок»,--уклончиво ответил Блатт. «Значит, заграницей, читая эту статью, будут думать, что Блатт решил эту задачу, а я-- подмазался»,--подумал Чанов, но возражать не стал. А вслух сказал: «У вас замечательная фамилия – всегда первый автор». «Не самая замечательная», --пошутил Блатт: «Самая лучшая – Аарон». В день перед Новым Годом Чанов отвез статью в редакцию. Теперь его мысли опять были заняты его дипломной работой. Он вспомнил, что сказал Блатт в заключение их встреч: «Не забудьте: сразу после Нового Года позвоните мне. Мы займемся другой совместной работой, в которой Вы обещали применить метод Вашей дипломной работы». «Ясно, что Блатт хочет использовать мои способности и, кроме того, стать автором моего «гениального» метода»,-- думал Чанов: «Все это-- неплохо. Блатт – идеальный толкач. Но как же быть с моей дипломной работой?» По правде говоря, нелюдимый и мрачноватый Чанов завидовал Блатту, хотя и делал вид, что презирал его приспособленчество. Жизненный метод Блатта: присутствовать, непременно присутствовать, присутствовать при великих людях, присутствовать при великих событиях-- был безошибочен и всегда вел к успеху благодаря исключительным способностям Блатта к общению, способности очаровать нужных людей. «Блатт знает даже папу римского»,--шутили про Блатта: «Он всегда там, где толпа». У Чанова таких способностей вовсе не было. «Удивляюсь Вам, Григорий Исаакович. Вы всегда говорите и пишете то, что надо»,-- сказал однажды Чанов: «А я часто попадаю впросак, потому что говорю и пишу то, что думаю». «Геннадий Петрович, я думаю всегда так, как надо»,--поправил его Блатт. Мучимый совестью, Чанов рассказал одному из своих друзей об ошибке. Тот сказал: «Геныч, защищай ты эту работу, плюнь на все. Никин – пластичник, он плохо знает комплексные переменные. А работа твоя будет брошена в пыльный архив и никто не узнает о ней. Ты уже доказал, что ты не слабее профессора Блатта».

И Чанов решил перешагнуть через себя. Он дополнил введением свою копию работы под копирку и отдал все печатать машинистке на кафедре. Работа пошла на рецензию к Никину, который дал похвальный отзыв, как и сказал Блатт. Через неделю состоялась блестящая защита. Страх возмездия за обман постепенно пропал. Остался стыд. Толику, который спросил его: «Геныч, отчего не весел?», Чанов раздраженно ответил: «Я чувствую себя, как, вероятно, чувствовала себя Ева, изнасилованная Адамом. И хорошо, и приятно – да стыдно». Толик удивленно засмеялся. А вскоре после защиты диплома аспирант Чанов сел за решение другой задачи, поставленной Блаттом. Как-то Блатт спросил Чанова, что он думает о нем. «Григорий Исаакович, Вы родились, чтобы быть великим. Рожден великим. Великий еврей-дурак»,--сказал Чанов. Блатт побледнел и закусил платок, но быстро нашелся: «А Вы--какой дурак, Геннадий Петрович?» «Я – Иван-дурак»,--ответил Чанов. «А Иван и сам не прост – крепко держится за хвост»,--весело продекламировал Блатт. Борьба началась. Чанов вступил в новую, большую жизнь. Это было удивительное время. Советский Союз запустил первые спутники, создал стратегические ракеты и испытал ядерную царь-бомбу, далеко опередив США в стратегических вооружениях. Американцы рыли во всех дворах бомбоубежища, чтобы попытаться спастись от неотвратимого ядерного удара русских. Молодой, энергичный Джон Кеннеди спрашивал своих сограждан: «Почему мы позади русских в науке и образовании?» Старик Никита Хрущев заявил в конгрессе США: «Мы похороним вашу капиталистическую Америку!» И выступил с предложением о полном и всестороннем запрещении ядерного оружия. Это предложение актуально и сейчас – 50 лет спустя. Гена Чер Майами, Флорида, США февраль 2008

Вы можете читать эту страницу в формате eBook