Беллетристика как хобби: рассказы, новеллы ...

Stories fiction essays facts

Давно ушедшие дни босоногого детства (во вполне прямом смысле), ушедшая эпоха страшной войны, предстающая в детском восприятии.
В других эссе и расказах автора - известного русского и американского ученого, публикуемых на сайтах Программы ИНК, вы найдете воспоминания о жизни и о науке , размышления, немного грустные лирические зарисовки и прогнозы. Мы готовим к публикации другие эссе этого автора, ссылки на которые будут даваться на этой странице.

. Смерть друга .

Его звали Колька. Худой, долговязый, белесый – летом и тёмный – зимой, как все мы. Летняя одежда – майка и короткие штаны с обертками, всегда – босиком. Он был года на два старше меня и выше ростом. В борьбе он неизменно побеждал меня, хотя я никогда не признавал его победы. Постоянное соперничество. Но я обожал его. Он был заводила и любил рискованные приключения. Я подружился с ним поздним летом 1942 года, когда мы переехали на квартиру к старикам Бугровым. "Квартира" – это угол в одной комнате обычной четырёхстенной русской избы с большой русской печью и полатями, занимавшими треть избы, и маленькой отгороженной кухней. Старики спали на высокой железной кровати у стены прямо напротив печки, я спал на полатях, а мама с маленьким братом занимала небольшую кровать у стены, примыкающую к стариковской. У кухонной перегородки – обеденный стол с деревянными лавками. Входя в избу из сеней, видишь слева – две кровати, справа - полати, печь и кухню, прямо - стол, примыкающий к перегородке и отгороженный лавкой от стены. Небольшое свободное пространство с белыми деревянными полами и железным кольцом для детской люльки на потолке. Колька жил у деда и бабки в соседней избе. Их невестка, Колькина мама Анна, 25 лет, и моя мама Шура, 23 лет,-- подруги. Они работали целый день в колхозе. Наши отцы -- на фронте. У стариков Бугровых было три сына; двух уже убили, третий – ещё воевал. Черный хлеб и картошка – вот и все питание. Хлеб выдавали по карточкам: 200 грамм на человека в день. Постоянное ощущение голода и поиски пищи. Разоряли птичьи гнёзда и пили их яйца, рвали дикий лук в пойме на берегу Оки, ели сосновые "пальцы", жевали пшеничные и ржаные колосья, собирали грибы и ягоды в соседнем лесу, в реке ловили рыбу удочками и бреднем, лазили по садам и воровали фрукты и овощи. Обычная деревенская жизнь!

1942год

Наша дружба с Колькой особенно окрепла после опасной экспедиции за колхозной морковью, обширное поле которой росло на пойменном лугу у Оки. Земля там была жирная, чёрная, а морковь – огромная и сладкая, да достать её было трудно нашим рукам из–за весьма плотной почвы, предназначенной для стальных плугов. Каждую морковь приходилось долго окапывать палкой, чтобы вырвать. Но самой главной опасностью была конная милиция, которая охраняла это поле. С винтовками и плетьми. Морковь - государственная, растили её - для фронта. Рассказывали, что недавно милиция засекла до смерти какую-то бабу, пытавшуюся нарвать этой моркови. Страшно было, но соблазн – велик. Сахара тогда не было – чай пили с сушеной в печи морковкой. Стая деревенских мальчишек, человек 15, собралась на окрестном лугу, чтобы обсудить операцию. Мы с Колькой -- в этой стае. Морковное поле, продолговатой формы, лежало между Окой и длинным пойменным прудом, соединенным мелкими речками с Окой. В половодье – это была одна большая вода, а поздним летом речки почти высыхали. Кругом – высокая трава. Охранная вышка была расположена в середине поля. На ней всегда торчал кто–нибудь с биноклем. На морковном поле было невозможно спрятаться – видно издалека. Решили действовать волчьим методом, как стая волков берёт медведя. Мы разделились на две группы. Маленькая группа отправилась к противоположному концу морковного поля. Её задача была-- появиться там и произвести шум, чтобы вызвать конников на себя, но морковь не рвать, а убежать. Большая группа, в которой мы с Колькой оказались, должна была подползти к полю, спрятавшись в траве, а затем, когда отвлеченные конники бросятся отгонять первую группу, устремиться к морковному полю, накопать как-можно больше моркови и затем поспешно бежать, чтобы избежать плетей.

1942год

Наш план блестяще удался. Мы подползли к полю, спрятавшись в траве, а когда услышали топот удаляющихся конских копыт, бросившихся на другой конец поля, устремились к моркови и стали яростно окапывать корни своими палками, пытаясь вырвать морковь из земли. Кажется, прошла целая вечность, пока я выкорчевывал одну морковь. Колька успел выкопать две. Bдруг слышим выстрелы и топот приближающихся конных копыт. Пронзительный вопль нашего сторожевого: "Атанда!" Мы бросились бежать врассыпную. До сих пор помню это ощущение ужаса от топота конских копыт за спиной. Колька бегал быстрее меня. Он взял мою морковь с собой, так что я бежал свободный, -- это было большое облегчение. Мы спаслись и съели нашу морковь. Однако страх – плата за эту морковь – был слишком велик. Мы никогда больше не ходили на то поле. Гораздо более страшная опасность была в воздухе и небе. Почти каждый день по каменке вдоль деревни шли колонны усталых солдат. Они шли на запад, на почти верную смерть. До сих пор, 66 лет спустя, в моих ушах слышится топот их сапог и звуки их песни: «Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой тёмною, С фашистскою ордой!» Эти звуки, казалось, выходили от земли. Немецкие самолёты со свастикой летали над нашей деревней – бомбить военные заводы в Муроме и Горьком. Временами они поливали из пулемётов по деревенским улицам, а однажды их самолет сбросил на деревню бомбу, спасаясь от нашего "ястребка". Эта бомба образовала большой пруд в песчаной почве вблизи деревни; там вода всегда была теплее, чем в Оке, и поэтому этот пруд стал любимым местом для купанья. Взвод молодых девчонок–зенитчиц жил около этого пруда в большой землянке, из которой торчали вверх дула зенитных пулеметов, замаскированных кустами. Они строчили из них по немецким самолетам, но я не помню, чтобы они подбили хотя бы один. Мы с Колькой любили ходить к ним в гости. Они угощали нас чаем и американской сгущенкой.

1942год

Начался сентябрь, стало холодно. Мы сделали деревянные мечи и большие фанерные щиты. Конечно, у каждого из нас было и более серьезное оружие. У меня был настоящий кортик, инкрустированный синей бирюзой; я выменял его на пищу у раненого матроса, который потерял ногу на войне и жил у своих родителей в доме вблизи сельмага. У меня был также настоящий маузер, который я нашел на чердаке дома Бугровых; он сохранился, видимо, ещё с революционного времени. Маузер был такой огромный, что я мог еле держать его своими двумя руками. Мы постоянно наблюдали настоящие стрельбища вблизи деревни, где более взрослые подростки, готовящиеся к армии, тренировались в стрельбе из настоящих винтовок. Мы приставали к ним: "Дай стрельнуть!" Кольке однажды дали – у него руки были подлинней, чем у меня, -- так он получил такой удар винтовкой приклада, что заревел от боли, а плечо у него всегда болело после. Мы вели постоянные разговоры о том, как сами будем воевать с немцами, когда они захватят нашу деревню. Каждый рассказывал свои выдумки о том, как он будет партизанить, убивать, травить, поджигать. Коллективные игры в "войну" были основным развлечением. Прятались, скрывались, неожиданно нападали или, наоборот, защищались от внезапного нападения. В начале игры надо было разделиться на "наших" и "немцев". Надо сказать, что слово "немец" на деревенском языке означало не только германцев, но и вообще любых иностранцев – чужих или врагов – то, что американцы называют “bad guys” или “aliens” ( “наши”, по-американски, "good guys"). Конечно, никто не хотел быть в команде "немцев". Поэтому мы бросали жребий: обычно угадать, в какой из двух рук спрятан камушек или кусок дерева. В тот памятный сентябрьский день мы сражались на большом лугу на берегу Оки, расположенном между пристанью и деревенскими избами на пригорке. Ясное голубое небо, яркое солнце, зеленая плотная трава.

1942год

Мы с Колькой, как всегда – в одной команде. Вдруг – пронзительный визг сирены. Значит, немецкие самолеты приближаются к нашей деревне. Значит, надо бежать и прятаться: либо к избам, либо к пристани. Мы с Колькой бросились к избам. Рев немецких самолетов, стрекот зенитных пулеметов. Вдруг, Колька падает на землю прямо перед избой. Я продолжаю бежать и успеваю прижаться к бревнам избы. Внезапная тишина. Всё потемнело. Мы бросаемся к Кольке. Oн лежит неловко, на боку; вся грудь – в крови, рука держит деревянный меч. Истошные крики баб, выбежавших из изб: “Убили!”. Через несколько дней – похороны. Мама Шура держала за плечи рыдавшую Анну, Колькину маму. Толпа хоронивших была небольшая, всего человек десять. Смерти и убийства были обычным явлением – никто не удивлялся. Зенитчицы сказали, что немецкие самолеты возвращались после бомбежки Горького и стреляли случайно. Колькина смерть была обычным "случаем". А в декабре, в крепкий морозный день с красным солнцем, Анна держала за плечи мою рыдавшую маму и кто-то сказал мне: "Твоего отца убили". * * * Эти события произошли 66 лет тому назад. С тех пор Россия пережила апофеоз победы, превращение в ведущую военную мировую державу, предательство вождей и коллапс, а ныне, кажется, снова восстает из пепла. Я живу в США последние 17 лет. Удивительная вещь: американские лидеры и люди совершенно не боятся теперь России! Некоторые молодые американцы даже не знают о существовании России! Воинственный американский народ, ставший мировым жандармом, добился мирового господства и расквартировал свои войска в более чем 130 странах мира, включая бывшие провинции России. Америка диктует сегодня другим народам, как и по каким правилам они должны жить, каких руководителей выбирать и каких не выбирать. Не то было 50 лет тому назад, когда здесь в США во всех дворах рыли бомбоубежища, чтобы спастись от неотвратимого ядерного удара русских, а Джон Кеннеди призывал американцев догнать русских в науке и образовании. Ныне США боится больше Северной Кореи с одной атомной бомбой: Америка снабжает теперь Корею продовольствием в качестве платы за страх. Между тем, нынешняя слабая Россия - все же единственная страна в мире, которая может уничтожить США в течение 30 минут. Объяснение – очень просто. Русские, пережившие страшную отечественную, боятся войны гораздо больше, чем американцы, которые не знали войн, за исключением гражданской войны 1861 года. Американцы и их лидеры хорошо усвоили этот факт за 30 лет послевоенной истории, в особенности, из уроков Карибского кризиса в 1962 году. Для американцев война – это заграничная экспедиция и шоу. Она волнует их только с точки зрения кошелька. Они считают, что не могут теперь уйти из Ирака, так как потеряли там 4 тысячи убитых и 30 тысяч искалеченных: оккупация – плата за эти потери. A русские вожди позабыли о десятках миллионов русских смертей, когда продавали Россию! Память о моем отце жжет мое сердце! Гена Чер 2008 г.

1942год